 Великая Отечественная война началась, когда мне не было ещё восьми лет. Я помню её всю от начала до конца как одно сплошное тревожное переживание: не важно, касалось ли оно только нашей семьи, или всего того, что происходило в стране.
Весело прыгая по соседнему переулку на одной ножке, я вдруг увидела папу - необычного, улыбающегося и всегда встречающего нас при возвращении с работы в буквальном смысле с распростёртыми объятьями - мы бежали к нему навстречу, а он, большой и веселый, ловил нас и кружил вокруг себя. В этот раз он был очень строг и сказал, что уезжает: началась война. Жили мы в небольшом городке Тулуне, Иркутской области. Мамы дома не было - она уехала в Иркутск. Дома мы остались одни.
Старшая сестра - тринадцатилетняя девочка вела хозяйство: доила корову, отдавала нам распоряжения, кто, что должен делать (настала пора прополки травы в огороде, сбор клубники в лесу и хвороста, потому что дров на отопление большого, перед войной недостроенного дома, папа запасти не успел) - мы (трое ребятишек) беспрекословно ей подчинялись. Было понятно - неожиданно кончилось детство.
В школу я записала себя на год раньше своих сверстников (тогда брали с 8-лет), хотела быстрей научиться читать, как это умели мои старшие - сестра и брат. Новая, только что выстроенная средняя двухэтажная школа № 2, приняла нас 1 сентября. Но начало учебного года не было торжественным, оно было деловым: директор школы Георгий Евдокимович Евдокимов, выстроив нас перед школой, сказал: "Я обращаюсь к вам ко всем, большим и маленьким, вы должны помогать фронту, а значит, хорошо учиться, это будет ваша самая главная помощь. Завтра я ухожу в армию, и директором школы будет женщина, мужчины нужны фронту". Так мы сели за парты. И надо сказать, что учились мы чрезвычайно прилежно: помогали друг другу, обменивались учебниками, которые при подготовке к урокам в день переходили в 3-4 дома, благо, жили все близко друг от друга. Второгодников почти не было. Проучились мы в новой школе очень немного: в город стали поступать раненые и эвакуированные. В классе появился красивый мальчик из Киева Олег Буканов, в которого тотчас же влюбились все девчонки. Не только потому, что он был красивый, но и потому, что был необычно одет - в коротких штанишках. Формы же тогда не было, и в школу ходили, как попало, а тут такой приглаженный и ухоженный мальчик. Но он ни с кем не общался, потом только подружился с некоторыми мальчишками. От них мы узнали, что он с мамой выходил из окружения, а папа его остался защищать город Киев, он был кадровым военным. Позднее папа его погиб, а Олега от нас перевели в Иркутск в Суворовское училище.
В наш дом поместили двух эвакуированных женщин. Одна была из Харькова, а вторая из Ростова - на - Дону. Первая - Мария Николаевна Соляник, жена пограничника, который служил на Дальнем Востоке, пробивалась к нему. Но её сняли с поезда у нас, т.к. дальше ехать было нельзя - нужен был пропуск от командования той части, в которой служил муж. Так она осталась у нас на три года и стала работать в госпитале, который расположился в нашей школе, а потом уехала на фронт, где погибла перед самым окончанием войны. Об этом написали нам её фронтовые друзья: больше о ней писать было некому. Видимо, наш адрес она оставила друзьям. Все её родные погибли в занятом фашистами Харькове. Особенно сильно она страдала, оплакивая свою 18-летнюю племянницу Галочку, о смерти которой ей написали соседи. Муж не успел выслать пропуск, его отправили на фронт. И тётя Маруся, получив известие о гибели девочки, настойчиво стала проситься на фронт. Её не отпускали: она была хорошим поваром в госпитале, но в середине 1944 года уехала. Некоторое время писала нам, последнее письмо было из Бухареста. Потом письма прекратились...
Среди эвакуированных помнится ещё прибывший эшелон поляков и евреев. Многих евреев оставили в городе. Недалеко от нас жила большая еврейская семья Гассов. У них было 10 детей. И нас очень удивляло то, что в семье было 4 пары двойняшек. Среди них две красивых, совершенно одинаковых девушки, которые учились в 10 классе. Жили они очень бедно, но мальчики в детский сад, где летом работала моя сестра, приходили всегда чисто одетыми и вымытыми. А это было совсем не просто: мыла не было, чтобы выгладить рубашки, надо было раскочегарить углями паровой утюг.
Сегодня, когда весь мир откликнулся на трагическую гибель самолёта с польским правительством, я вспомнила, что о поляках узнала в годы войны. У нас был большой дом, и часто на постой на базар заезжали деревенские люди. Это спасало нас от голода. Они платили кто картошкой, кто отрубями, кто горохом. Несколько раз заезжали с суровым стариком две дочери. Их поселили в деревню Верхний Бурбук. В Тулун они привозили на базар картошку. Это были девушки на выданье. Обе с большими светлыми косами, в длинных юбках (что было удивительно), тихо-тихо говорящие между собой на красивом и очень певучем языке. Я, девочка впечатлительная, за всем наблюдала. Особенно запомнила, как красиво они чистили картошку: очистки вились тонкой ленточкой, которая прерывалась, только когда беленькую картошечку надо было бросать в котёл. Мама говорила: «Смотри, дочка, как тоненько чистят, учись». - Так мы, дети, стали постигать географию.
Позднее, в конце 1945 года, в город пришло известие, что эшелон, в котором возвращались из Сибири спасшиеся евреи и поляки, на территории Западной Украины был пущен под откос бендеровцами. Об этом нам написал живший по соседству портной, который обшивал всю нашу семью, перелицовывая старую одежду. Погибла и его любимая жена Лида. Спаслись в Сибири и погибли почти дома. И когда я, пожилой человек, слышала в наши дни о реабилитации Бандеры правительством Ющенко, не могла сдержать гнева. Молодые люди сегодня должны знать историю. (На днях я была в командировке в моём родном Тулуне, и с горечью отметила: по дороге со станции в город на бетонных плитах красуются густо намалёванные фашистские знаки. И граждане Тулуна, проезжая мимо, равнодушно взирают на это безобразие. Уверена, в годы нашей молодости, ничего подобного жители Тулуна не потерпели бы. Патриотизм у моего поколения был на высоте!).
Пониже от школы, в старом саду стоял большой потемневший от времени длинный амбар, который служил, видимо, ещё до революции. В нем прорубили окна, настелили полы, и стали мы учиться, младшеклассники, в "староамбарной школе". Она была тёплая. Это для нас было очень важно, потому что дома стоял невыносимый холод: папа не успел сделать настил на потолке и утеплить подполье. Дров сухих и жарких не было: мама с 10летним братом ездили в лес, пилили сырой березняк и возили его на корове. Сколько слёз и сил тратила моя покойная мама, чтобы надеть на корову хомут и запрячь строптивое животное, которое никак не могло взять в толк, что от неё хотят. А вечером её ещё и доят, чтобы получить хотя бы литр молока для голодных ребятишек. Заготовка и вывоз сена - это особая история. Поэтому, когда я читала Ф.Абрамова или В.Белова, рыдала в голос. У нас было так, как во всей России.
Самое главное и постоянное ощущение от войны - голод, всё время хочется есть. Слава Богу, дожили до весны: переходим в поисках съестного на подножный корм. Хорошо, если на сосёнках появились "свечки", знаем, что ими не отравимся, но роем в земле саранки и едим луковицы, кого-то «проносило», кто-то травился. Я до сих пор не могу видеть сиреневые фиалки и слышать их запах, наелась так, что едва откачали. Мёрзлой картошки, которую весной некоторые "добывали" на огородах, сушили, толкли и делали лепёшки, у нас не было. Мама осенью так тщательно проверяла за нами каждую лунку, что весной нечем было поживиться.
Помимо 300 граммовой хлебной карточки, которую очень часто "отоваривали" чем угодно, но только не хлебом, или хлебом такого качества, что корка отставала и существовала отдельно, а из хлеба текла вода. (Был такой "умник", директор городской хлебопекарни, даже зловещую фамилию его я на всю жизнь запомнила - Коршиков - (весь город его проклинал), который вместо хлеба "изобрёл" пироги с солёной черемшой. Его потом всё-таки посадили. А, может, он это делал с согласия городских властей: просто не было муки и город нечем было кормить?). Одно из самых горьких воспоминаний о хлебе. У моего старшего брата, которому было 13 лет, в очереди за хлебом (а очереди были огромные, хлеба в магазин привозили недостаточно, люди лезли по головам в буквальном смысле слова, боялись, что им не достанется - вот тут-то и орудовали карманники) вытащили хлебные карточки на всю декаду. И когда Руслан пришёл домой без хлеба, ужасу нашему не было предела. Мы знали: вечером приедет с работы мама, которая моталась по району, собирая яйца по дворам (был такой оброк). Она работала на инкубаторной станции, где выводили цыплят и выращивали кур для госпиталей. Для мамы это известие было страшным. И, правда, когда она услышала об этом, она так начала бить Руслана, а мы, трое, бегали вокруг неё и просили: «Мама, не бей его, мы не умрём, мы не будем хотеть есть». А мама плакала и причитала: «Чем я их буду кормить, они же перемрут у меня». Был самый голодный период - июнь, когда ещё ничего не растёт. Но мы как-то выжили. Часто нас спасали наши дорогие деревенские родственники, которые привозили кто, что мог.
Нас, маленьких, немного подкармливали, в 1943-44 годах: когда наступала большая перемена, "санитары" с чисто вымытыми руками клали на краешек парты маленькую, вкусно пахнущую булочку, это была настоящая булочка! Из муки. Иногда давали морковный чай, забелённый молоком. Такое наслаждение! В доме у нас в альбоме сестры была вклеена красивая бумажка с балериной и написано: "Шоколад". Что это такое, я узнала только в 1949 году, когда прошёл голод 1947-49 годов и в магазинах появились конфеты. А было мне уже 16 лет!
Несмотря на то, что были маленькими, мы имели трудовую повинность - валили в лесу сырые берёзы и распиливали их на метровые куски. Каждый третьеклассник должен был сдать кубометр дров: метр на метр и метр в высоту. Это было ужасно трудно. В соседнем совхозе «Сибиряк» дёргали лён. Климат у нас холодный, поэтому маленький низкорослый лён был как проволока, а рукавиц не было, и мы резали руки в кровь. Ездили на картошку, на свёклу, на турнепс. И так продолжалось всю жизнь. Уже будучи доцентом, я всё равно ездила со студентами в колхоз. А сейчас почему-то и картошка в магазинах есть, и студенты её не копают. Интересно.
А ещё мы писали письма на фронт и шили бойцам рукавицы. В «Швейпроме» - это было мастерская, где шили шинели для фронта, дом этот стоит до сих пор в начале улицы Володарского - из шинельного сукна, грубого и толстого, кроили для фронта рукавицы: один палец, указательный, был отдельно и большой тоже. Нам выдавали этот крой, и мы должны были сшить две пары рукавиц. Помню, что я совсем не в состоянии была протыкать сукно, и мне помогали либо старшие сестра или брат, либо тот, кто в это время ночевал у нас. Особенно трудно было выворачивать эти творения. Не знаю, сколько они служили фронтовикам. Но мы старались, как могли.
А ещё помню, как записывали в дневники (Все девочки имели дневники, в которые записывались сладкие стихи о любви и новые песни; для этого добывалась бережно хранимая тетрадочка; в школе-то мы писали на краях старых газет чернилами, сделанными из сажи, разведённой водой) песни: «Огонёк», «Тёмная ночь», «Синенький скромный платочек», «Землянка». На уроках пения разучивали песню: «На рейде большом легла тишина, и море окутал туман». Конечно же, и дети, и наши мамы заучивали наизусть стихотворение К.Симонова «Жди меня...».
Через 55 лет я встретилась в Воронеже с подругой, с которой мы встречали Победу 9 мая 1945 года в Тулуне. Она с мамой была эвакуирована из Воронежа. И мы вспоминали, как утром нас разбудил громкий стук в ставень и крики: Победа! Победа! (Мы обрадовались). Ура! Не учимся! И побежали на улицу. А там почему-то все женщины-соседки обнимались и плакали. Мы не могли понять: почему? Ведь победа! Потом кому-то в голову пришла мысль пойти на самую высокую гору - Манутскую, за подснежниками. Раз победа, должны быть цветы! Весна 1945 года была очень тёплой, и 9 мая были уже цветы. (И сегодня подснежники у меня ассоциируются с Победой, это самые родные для меня цветы. Как-то в далёком таёжном селе, куда я приехала работать с педагогами дополнительного образования, я увидела на столе глиняный горшочек с подснежниками и была счастлива. Мои слушатели, мои земляки, любят то, что люблю я, ценят красоту родного края, мы родные люди)
А потом, уже в 1946 году в школе нас снова стали готовить к войне. В школе изучали военное дело, девочки осваивали профессию медсестры. Заговорили об атомной войне. Началась гонка вооружений, на которую уходили все деньги страны, и опять недостатки, бедная одежда, скудная еда. Так прошла большая часть жизни. Но в то же время были Молодость, Любовь, рождение детей. Мирная жизнь.
Сегодня мои сверстники, дети военных лет, страдают от нажитых в войну болезней и преждевременно уходят... И когда я вижу на улицах или на похоронах бедно одетых, исхудавших от недоедания моих современников (особенно удручает состояние некогда процветающих геологов, давших стране все её богатства и сегодня нищенствующих - отрасль погибла. Разворовано и закрыто самое большое в Сибири Иркутское геологическое управление, где с молодых лет до седых волос проработал мой рано ушедший муж) - сердце моё обливается кровью. Мы не считаемся участниками войны, хотя я помню, как в третьем классе умер от голода наш одноклассник Вася Кириенко, хотя почти все мы инвалиды по нездоровью. У меня с войны болит желудок. Я тяжёлый диабетик и кто знает, не война ли тому причиной с её голодным детством? Рано ушли мои близкие. И сегодня, когда некоторые мои сверстники рьяно «пробивают» себе документы «участников тыла» с их нищенскими льготами, думаю, не пора и нас называть жертвами войны? Участниками войны?
Сегодня мне стыдно за мою страну, за людей, которые стоят у власти и которые почему-то не умеют благодарить тех, через кого тяжёлым катком прошла война. Ведь их учили мы, советские учителя. Или наша жизнь, коллеги, прошла безрезультатно? Это делает мой почтенный возраст обидным.
Л.Я. Шамес (Астахова) - профессор, ребёнок военных лет.
Сведения об авторе: Шамес Людмила Яковлевна, профессор кафедры менеджмента и прогрессивных технологий ИрГСХА, кандидат философских наук, автор 15 монографий
|
